Вечная память!

16 сентября 2009 г.

Рассказ архимандрита Матфея о себе.

Родиной моей является Северный Кавказ, пригород Владикавказа, станица Архонская бывшей Терской области. Родился я в семье благочестивой, православной и певческой. Среди моих предков есть монашествующие. В частности, дедушкина сестра (по линии матери) — матушка София — была монахиней в монастыре св. великомученика Георгия на Куре, около города Георгиевска (может быть, Вы слышали такие наименования станиц и городов, как Моздок, Курская, Георгиевск). До революции монастырь был в ведении Владикавказской и Моздокской епархий.

В моем роду я представляю уже четвертое поколение певчих. Мамочка моя пела на клиросе (у нее контральто). Дедушка начинал в местном станичном церковном хоре, затем оказался в конвое наместника Кавказа генерала-губернатора графа Воронцова-Дашкова. При нем был конвой, почетный видимо, и хор (собственно хор и составлял этот конвой). Это был знаменитый мужской хор, которым руководил Михаил Калатилин. Дедушка был его помощником. Потом он окончил Тифлисскую консерваторию и стал оперным певцом. В 1913 году, как раз в год 300-летия дома Романовых, он пел Ивана Сусанина в "Жизни за царя" Глинки на сцене тифлисской оперы. Сохранились даже фотографии, где он снят в костюме Ивана Сусанина.

После революционных событий дедушка оказался в Белой Армии Деникина и управлял хором в Пятигорске (этот коллектив состоял из 120 человек). С разгромом добровольческой армии многие уехали, а дедушка попал в ссылку, в Сибирь, еще при Ленине. Вернулся... и остался церковным регентом. А в 1937 году в возрасте 49 лет дедушку расстреляли, на второй день праздника Рождества Богородицы. По описаниям бабушки и мамы, я знал о том, как это происходило. Лишь после перестройки появилась возможность навести справки. Действительно, был расстрелян 22 сентября 1937 года. Но как мама рассказывала, со слов кладбищенского сторожа, его закопали живым. Выстрелили в него, он упал, но еще был жив... Так-то вот... Я родился через полгода после его кончины.

По отцовской линии в нашем роду тоже были монашествующие. 22 июня — день, когда началась война. Со слов родственников (я ведь мальчишкой был, никого же не помню) знаю, что из нашего квартала, из нашей "клетки" в войне погибло 11 человек (а "клеточка" была 200 на 200 метров). Вот и выходит, что дедушку "съел" Сталин, а дядю с папой — Гитлер. Из мужского поколения только я с братом и остались. Тяжело пришлось. Слава Богу! Выжили.

В 1945 году семи лет я пошел в храм, в Алтарь и на клирос. Стал приобщаться к пению, подсказывал и помогал слепым певцам. У нас в станице и сейчас еще живы две слепые певчие: Анна Михайловна Калашникова и Елена Сергеевна Касьянова — уже совсем старенькие, обеим за 80. Как прекрасно вели они клирос! Слепые певчие составляли как бы костяк ежедневной службы. Был в церкви и праздничный хор. В нем участвовали моя мама и те, которых учил дедушка. Настоятелем храма служил иеромонах Иоасаф Бунделев. В молодости он был монахом обители Святой Троицы во Владикавказе (там, где начинается Военно-Грузинская дорога, и находился Троицкий монастырь). Отец Иоасаф мечтал о моей учебе в Московской семинарии. Однако, поначалу я оказался в семинарии Ставропольской, а потом уже поступил в Московскую духовную академию Непросто было совмещать прислуживание в Алтаре с занятиями в общеобразовательной школе. Отец Иоасаф, любя, называл меня попиком, а в школе обзывали попом. Я не переставал удивляться: казалось бы, комсорги, комсомольцы, должны были служить примером воспитания, поведения. Среди них были и очень хорошие ребята, но некоторые... Как-то после одной из антирелигиозных лекций я пришел домой с шишкой (один из активистов в фуражку вложил камень и ударил меня по голове из-за полисадника).

Я хотел стать священником. Но, конечно, очень полюбил клирос. Быть на службе — это же, как говорится, вариться в общем котле: не пребывать в созерцании, а участвовать в действии. Это так захватывает! Ведь судя по второй главе Типикона, даже служащий священник должен стоять на правом клиросе и участвовать со всей массой, со всем собором молящихся в службе. Сказал Ектению на солее и вернись на клирос, не прячься в Алтарь, нечего стасидии устраивать за иконостасной перегородкой! Не случайно преподобный Сергий похоронен у нас в Троицком соборе с правой стороны, на солее, там, где была его игуменская стасидия. Я считаю: для того, чтобы человек по-настоящему участвовал в службе, ему надо помолиться, напеться, выговориться, а потом идти в Алтарь читать тайные молитвы.

— Регентом я не собирался быть. Все получилось как бы само собой. Через год после окончания школы я поступил в Ставропольскую духовную семинарию. Владыка архиепископ Антоний (Романовский) на каникулы послал меня в Ессентуки — курортный городок и культурный центр. Там я был псаломщиком и регентом на левом клиросе. На правом клиросе хором управлял диакон Павел Звоник — известный на Северном Кавказе регент (ум. 1964 г.). Некоторые его песнопения мы до сих пор поем в Лавре. И что удивительно. Он как диакон не обладал большими вокальными способностями. Но какое имел чутье музыкальное, интонацию, а его произношение — даже как диаконское — насколько проникало в душу и умиляло всех! Так что на моем пути все было как бы предопределено — начиная от слепых певчих, включая регентование в Ессентуках...

Когда я поступил в духовную Академию, первые два года пел в хоре. Но намерение было уйти в монастырь. Это произошло 21 июня 1961 года. Был на всех послушаниях. Ведь какая разруха была! А потом, 1 августа сказали мне: "Петь с народом". Отсюда и началась моя регентская жизнь в Лавре.

Знаете, меня больше привлекала не сама система дирижирования, не техника и прочее, а необыкновенная церковная распевность. Более всего меня захватывал стиль монастырского пения — пение слепых певчих, в 20-е годы певших с монахинями бывшего Владикавказского монастыря, и отца Иоасафа (он был монахом). Много дала мне двоюродная сестра моего дедушки Максима Васильевича матушка Ирина Руденко (она умерла 14 сентября 1972 года схимонахиней Иерофией), одна из главных певчих Покровского монастыря во Владикавказе. На все праздники она приезжала к нам в церковь, при о. Иоасафе немного даже псаломществовала (в 1949 году ее арестовали и сослали в Сибирь, а в 1955-м она вернулась во Владикавказ).

Молитвенное пение, распевность — какой это необыкновенный мир, запечатлевшийся в моей памяти с самого детства.